Завет, обет и магия слов
Кенозерье привезло в Царицыно не только знаменитые «небеса», но и заветные полотенца. На Русском Севере «заветами» называли подношения, которые оставляли в часовнях ради исцеления или избавления от бед. Чаще всего в дар приносили именно рушники.
Признаюсь, когда я увидел это название на выставке, оно меня заинтриговало. Прилагательное«заветный» мы все прекрасно знаем по сказкам и классике, но в Кенозерье ему придали совсем другой смысл.
Пушкин и «тщательно оберегаемое»
Вспомним у Александра Сергеевича, который питал к этому слову особую слабость:
Девицы, красавицы, / Душеньки, подруженьки, / Разыграйтесь, девицы, / Разгуляйтесь, милые! / Затяните песенку, / Песенку заветную, / Заманите молодца / К хороводу нашему. (Евгений Онегин)
Клянусь тебе, что никогда, нигде, / Ни в пиршестве, за чашею безумства, / Ни в дружеском заветном разговоре, / Ни под ножом, ни в муках истязаний / Сих тяжких тайн не выдаст мой язык. (Борис Годунов)
У Пушкина это нечто «свято хранимое, дорогое», «секретное» и даже «запретное», но никак не предмет, которым что-то вымаливают. Если смотреть на существительное завет, становится ещё страннее: «наставление, воля, заповедь». С рушниками в часовне это решительно не бьётся…
От вотума до обета
Разгадка нашлась на английском варианте музейной таблички: там эти полотенца названы votive towels. В современной науке такие предметы принято называть вотивными (от латинского votum «обет»).
И тут меня осенило: не завет, а обет! Эти полотенца не «завещали», а «обещали» — приносили в зарок или обещание. Что любопытно, латинское votum восходит к праиндоевропейскому корню *h₁wegʷʰ— «давать слово», давшего английские vote «голос на выборах» и vow «клятва».
Всё связано
На самом деле, подмена «обета» «заветом» в народной традиции не случайна. Эти слова — родственники:
- И завет, и обет оба происходят от праславянского *větъ «слово, договор».
- От этого же корня родились ответ, привет и даже вече.
Позже глагол *věťati (ветяти) «говорить», от которого произошли отвечать, обещать и привечать, слился с *věščati (вещати) «пророчествовать, предсказывать», который, в свою очереди, произошёл от *vě̀děti (ведети) «знать, предвидеть». А ведать восходит к праиндоевропейскому *wóyde — перфектной форме *weyd- «видеть». То есть буквально: «знать» — значит иметь что-то увиденным. Увидел — знаешь, не видел — не знаешь.
Знать = мочь
Интересно сравнить эту логику с турецкой. В турецком языке есть суффикс возможности -bil («мочь»), образованный от глагола bilmek «знать».
Для турецкого сознания «знать» — значит «мочь»:
- Türkçe bilmek «знать турецкий»
- Türkçe konuşmak «говорить по-турецки»
- Türkçe konuşabilmek «мочь (то есть знать, уметь) говорить по-турецки».
Фрэнсис Бэкон был прав: знание — сила. Точнее, мощь. Ведь и у Бэкона там лат. potestas «мощь, власть» — ср. англ. power. Интересно, что французское pouvoir и итальянское potere, в роли существительного означающие то же, в качестве глагола точно так же выступают как модальный «мочь».
А для выражения чего-то не виденного собственными глазами или непредвиденного, а значит, «неведомого», в турецком вообще есть специальная глагольная форма:
- Bak: araba geldi. «Смотри, машина приехала». (говорящий видел своими глазами)
- Anne aradı. Araba gelmiş. «Мама звонила. (Сказала, что) машина приехала». (со слов)
- Araba gelmiş! Çok erken. «(Ой,) машина приехала! Слишком рано». (непредвиденное)
Гармония гласных требует в турецком уподобления предшествующему гласному, поэтому этот «пересказывательный» суффикс может иметь форму mış, miş, muş или müş. Причём он настолько популярен, что про него даже песню сочинили:
Возвращение к завету
И вот здесь круг замыкается.
Турецкий суффикс -mış маркирует мир «неведанного» — того, что мы не зафиксировали собственным взглядом, а приняли на веру со слов других, из чужих рассказов и преданий. Это грамматика дистанции, умозрительного знания и… мифа.
Оставляя в безмолвной озёрной часовне расшитое заветное полотенце, человек как раз и пытался преодолеть эту дистанцию. Он связывал своё тайное, оберегаемое «слово» (*větъ) с невидимым миром. Он давал обет в надежде, что его личная беда или тихая молитва будут услышаны и без прямого визуального контакта.
Удивительно, как в скромной музейной витрине Царицына через простое льняное полотно перемигиваются латинский votum, пушкинский стих, праславянское вече и турецкая эстрада. Всё связано, всё переплетено невидимыми нитями — точь-в-точь как стежки на той самой холстине, где чья-то уверенная рука когда-то вывела такое простое и такое бесконечное слово: «завет».
