Тайны алма-атинской пудреницы
В Музее Алматы на стенде, посвящённом городу второй половины XX века, мне попалась коробочка, удивительно похожая на те, в которых тогда выпускали пудру. Но при ближайшем рассмотрении она оказалась вовсе не парфюмерной, а кондитерской — из-под конфет под поэтичным названием «Бұлбұл» (в переводе с казахского «соловей»).
Эта маленькая картонная находка мгновенно втянула меня сразу в три небольших расследования: историческое, кондитерское и этимологическое.
Расследование первое: Харьковский след и корейский капитал
Мало кто знает, но большая история алма-атинского шоколада началась в суровом 1941 году. Кондитерское производство в городе появилось в самом начале Великой Отечественной войны, когда в цехах местного ликёро-водочного завода экстренно установили эвакуированное из Харькова оборудование основанной там в 1896 году Григорием «Жоржем» Борманом фабрики.
Уже в независимом Казахстане Алма-Атинская кондитерская фабрика получила знакомое многим имя «Рахат».
Тюркское слово «рахат» восходит к арабскому رَاحَة /rāḥa/ ‘комфорт, покой, расслабление, отдых’. Оно же подарило название знаменитому восточному рахат-лукуму (в оригинале راحة الحلقوم /rāḥa al-ḥulqūm/, поэтично переводимому как «услада рта»).
В 2013—2015 годах легендарную фабрику приобрёл южнокорейский гигант LOTTE, и теперь она официально зовется «ЛОТТЕ Рахат».
Расследование второе: Куда исчезли трюфели?
В современном ассортименте фабрики до сих пор можно найти конфеты «Бұлбұл». Вот только сегодня фабричный каталог описывает их как «нежную молочную начинку с приятным вкусом какао в оболочке из тянутой карамели».
Но что-то мне подсказывает, что карамелью в советской музейной коробке и не пахло. Взгляните на оригинальную коробку: на ней красуются круглые конфеты в обсыпке. Они гораздо ближе к старым домашним рецептам шоколадных трюфелей, которые легко найти в сети. Похоже, за десятилетия рецептура изменилась до неузнаваемости.
Расследование третье: Почему соловей заикается?
Казахское бұлбұл, скорее всего, хорошо знакомо всем, кто вырос в СССР, благодаря его азербайджанскому «собрату» — bülbül. Песни «азербайджанского соловья» Полада Бюльбюль оглы в своё время гремели на всю страну.
Интересно, что самого Полада правильнее было бы называть «сыном соловья» (именно так переводится азербайджанское oğlu). А «соловьём» за уникальный голос прозвали его отца Муртузу Мамедова — легендарного оперного певца и одного из основоположников азербайджанского музыкального театра.
Птица соловей оказалась невероятно космополитичной. Вместе с казахским бұлбұл и азербайджанским (и турецким, конечно) bülbül, башкирское былбыл, бенгальское বুলবুল, хинди बुलबुल и урду بلبل (бульбуль), грузинское ბულბული (булбули), киргизское и таджикское булбул — все восходят к персидскому بلبل (бульбуль или больболь). В арабском аналогично: بُلْبُل (бульбуль), множественное число بَلَابِل (балабиль).
Но если раскопать слово до праиндоевропейского корня, начинаются странности. Корень *balbal- изначально был ономатопоэтическим (звукоподражательным) и обозначал… бульканье, невнятную речь или заикание!
Вы когда-нибудь слышали соловья вживую? Включайте запись и прислушайтесь:
Похоже это на заикание? Ну, не знаю, спорный вопрос…
Что примечательно, европейцы к соловьиным трелям тоже относились без особого трепета. Английское nightingale и немецкое Nachtigall дословно переводятся как «ночная кричащая птица» (от праиндоевропейского *gʰel- ‘кричать, вопить’). От этого же корня, кстати, произошло английское yell. Никакой романтики!
На этом фоне славяне оказались самыми прагматичными. Русское слово соловей вообще игнорирует вокальные данные птицы и описывает только её блёклый вид. Праславянское *solvъ- означало серовато-жёлтый цвет (вспомните «соловую» масть лошадей). Славяне вообще любили давать имена по цвету: рябчик — рябой, голубь — голубой, бурёнка — бурая.
Вот в такие дремучие лингвистические дебри может завести обычная старая коробка из-под конфет. Не переключайтесь, ведь, как говорил классик, «сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух»!
