Сбылась мечта идиота: Ильф, Петров и Турксиб
⚠ Осторожно, длинный текст! Кому некогда читать, предлагаю прослушать:
Уголок в одном из залов Музея Алматы посвящён железной дороге. И не просто дороге, а знаменитому Турксибу. Впрочем, это немудрено — в общем-то, именно благодаря ему город в своё время и стал столицей.
А чем же так знаменит Турксиб? Прежде всего тем, что он стал одной из важнейших строек первой пятилетки. Ну и, конечно, тем, что нашёл своё — весьма необычное — отражение в литературе. Но обо всём по порядку.
Разумеется, сама идея магистрали, соединяющей самые населённые районы Центральной Азии с Сибирью, родилась ещё «при проклятом царизме». Дорога должна была, во-первых, усилить военное присутствие на границе с Китаем, во-вторых, обеспечить вывоз туркестанского хлопка и поставки сибирского зерна и промышленных товаров.
Первый участок будущего Турксиба — Алтайскую железную дорогу от Новосибирска (тогда Новониколаевска) до Семипалатинска — построили в 1915 году. Одновременно с ним заложили и Семиреченскую ЖД — отрезок от Арыси (узловой станции Оренбург-Ташкентской ЖД) до Верного-Алматы. Однако её из-за революции и Гражданской войны достроили только к 1921 году.
Решение о возобновлении масштабного строительства Туркстано-Сибирской магистрали было принято в 1926-м. Сами работы начались ближе к концу 1927 года, причём развернулись они с обоих концов 1 445-километрового пути: от Семипалатинска и Луговой (ныне ст. Турксиб).
Строители северного и южного направлений встретились в 1930 году на станции Огыз-Корган (досл. «огузский курган»). По случаю исторической смычки рельсов её переименовали в Айнабулак (каз. «зеркальный ручей»). На торжественное открытие прибыло множество журналистов. Были среди них и Илья Ильф с Евгением Петровым, которые поместили туда долгожданное обретение Остапом Бендером корейковского миллиона:
— Вот я и миллионер! — воскликнул Остап с весёлым удивлением. — Сбылись мечты идиота!
Остап вдруг опечалился. Его поразила обыденность обстановки, ему показалось странным, что мир не переменился сию же секунду и что ничего, решительно ничего не произошло вокруг. И, хотя он знал, что никаких таинственных пещер, бочонков с золотом и лампочек Аладдина в наше суровое время не полагается, всё же ему стало чего-то жалко. Стало ему немного скучно, как Роальду Амундсену, когда он, проносясь в дирижабле «Норге» над Северным полюсом, к которому пробирался всю жизнь, без воодушевления сказал своим спутникам: «Ну, вот мы и прилетели». Внизу был битый лёд, трещины, холод, пустота. Тайна раскрыта, цель достигнута, делать больше нечего, и надо менять профессию.
(Ильф и Петров. Золотой телёнок)
Побывали знаменитые советские сатирики и в самой Алма-Ате. Правда, на страницах романа в силу приключенческого сюжета ей досталось всего три слова:
Наутро четвёртого дня пути поезд взял на восток. Мимо снеговых цепей — Гималайских отрогов, — с грохотом перекатываясь через искусственные сооружения (мостики, трубы для пропуска весенних вод и др.), а также бросая трепетную тень на горные ручьи, литерный поезд проскочил городок под тополями и долго вертелся у самого бока большой снеговой горы.
Да-да, «городок под тополями» — это как раз про Алма-Ату. Зато в очерке «Осторожно! Овеяно веками!», написанном по следам поездки на открытие магистрали, городу посвящено немало ярких абзацев. К слову, многие детали из этой командировки авторы позже перенесли в «Золотой телёнок»:
Между тем Алма-Ата была таким местом, в котором отстать от поезда вовсе не так уж неприятно. Это светлый, широкий город, большинство населения которого первый раз в жизни увидело поезд только в прошлом году, когда Турксиб подошел к Алма-Ате. Здесь совсем нетрудно найти человека, читавшего Щедрина и Фадеева, подписчика Большой Советской Энциклопедии и журнала «Жизнь искусства», но ещё не привыкшего к железнодорожному пейзажу — водокачкам, семафорам и стрелочным будкам.
Алма-Ата ещё сохранила свой старорежимный вид полковничьего городка. Вся она обставлена одноэтажными, одноквартирными домиками с деревянными ставнями наружу, резными карнизами и тенистыми помещичьими крылечками.
Всё это воздвигнуто в чрезвычайно русском стиле, с петушочками, гребешочками, пташечками и полотенчиками. Сразу видно, что люди ходили здесь в белых кителях, что в зелени скверов сверкали золотые эполеты, что трубили здесь медные оркестры и до самых вершин Заилийского Алатау долетал вальс «На сопках Маньчжурии». Видно, что люди собирались здесь жить долго, уютно и спокойно.
Но не остаться Алма-Ате полковничьим городком даже с виду. Турксиб преобразит столицу Казахстана.
Уже свозятся по городской ветке строительные материалы. Городу тесно. Столько предстоит дела, что неизвестно даже, за что раньше взяться. Строить ли раньше усовершенствованные мостовые или прокладывать прежде всего канализацию и водопровод, либо взяться за устройство большого курорта в Медео, альпийской местности в 14-ти километрах от города, где пейзажу не хватает только сенбернара с привязанной к ошейнику плиткой шоколада «Гала-Петер», чтобы стать точно похожим на всемирно известные швейцарские ландшафты.
И уже не «Сопки Маньчжурии» долетают к вершинам Алатау, а гудящий звон «юнкерса», улетающего в очередной пассажирский рейс.
Как удивились бы полковники, увидев в Алма-Ате, в бывшем Верном вместо захудалой гимназии — казахский университет!
(Ильф и Петров. Осторожно! Овеяно веками! : Путевые очерки. Журнал «30 дней», № 6, 1930)
Задор 1930 года со всем этим пафосом разрушения «до основанья, а затем…», конечно, кажется нам сегодня наивным. Тем более мы знаем, что заплатить за этот прогресс пришлось огромной кровью.
Но сегодняшним Алматы, как мне кажется, могли бы гордиться и «полковники» Зенковы, и Ильф с Петровым. Ведь город сумел парадоксальным образом и сохранить «петушочки с гребешочками», и построить альпийскую сказку Медео. Ходят поезда, летают самолёты, цветут сады и шумят тополя, а в университетах бурлят новые идеи.
Не худший финал у этой истории, правда же?
