Береста в степи
Увидев этот предмет в археологической коллекции Центрального музея Казахстана, я сначала решил, что ошибся витриной. Что угодно ожидал встретить в казахской степи — но только не бересту. Передо мной оказался берестяной колчан из кургана на территории Карагандинской области.
Любопытно, что археологи датируют захоронение по орнаменту на колчане: косой меандр, широко встречающийся в тюркских, кипчакских и монгольских могильниках и в целом характерный для золотоордынского времени от Восточной Европы до Монголии. Именно он вместе с другими признаками позволяет отнести находку к XIII—XIV векам.
Колчан, кстати, в русском языке появился из тюркского (вероятнее всего, татарского). Пратюркское *kol означает верхнюю часть руки, плечо с предплечьем.
От Новгорода до Тянь-Шаня
Но ещё больше меня удивила не сама береста, а то, насколько привычным и узнаваемым оказался этот образ для народов, живущих в тысячах километров друг от друга: очень популярна, например, песня «Белая берёза» (Ак кайың) киргизской певицы Нур Чолпон.
Услышав слово «кайын», дерево с белой корой представят себе практически все тюрки Евразии, кроме турок и азербайджанцев: первые под этим словом понимают бук, вторые — клён.
Вообще такие географические расхождения в родственных языках вовсе не уникальны. Так, праиндоевропейский корень *bʰeh₂ǵos, который германские племена использовали для именования того самого бука, южные славяне приспособили для бузины. Практически как в той пословице: в огороде бузина, а…
Чем больше я живу на свете и путешествую по нему, тем сильнее ощущаю: жители Евразии понимают друг друга гораздо лучше, чем сами привыкли думать. Иногда это проявляется в словах. Иногда — в орнаменте на старом колчане. Иногда — в песне о белой берёзе, которую одинаково легко представить себе и под Новгородом, и где-нибудь у подножия Тянь-Шаня. И тем страннее видеть, как упорно мы пытаемся замечать прежде всего различия.
