Горшечная крепость

В прошлый раз мы разбирались с Изником и двумя его чужими именами. Теперь последний керамический зал Изразцового павильона — и последний в этой серии город: Чанаккале. Тот самый, где Дарданеллы, где Галлиполи, где всё, что русский читатель про это место знает. А до всего этого — горшки.

Имя, в котором сидит миска

Начать придётся с названия, потому что оно тут и есть главный экспонат.

Çanakkale = çanak «миска» + kale «крепость». Крепость на азиатском берегу пролива официально звалась Kale-i Sultaniye, «султанская крепость», западные карты писали просто «анатолийский замок», а народ звал её по посёлку, который лепил горшки, — и победил народ. Крепость до сих пор стоит, но город называется по мискам.

Теперь само çanak. Это уменьшительное от древнетюркского çan «чаша, кубок». А çan, как пишет Нишанян, заимствовано из китайского 盞 zhan — «чашечка, пиала».

И сразу снимем вопрос, который тут напрашивается сам: русский чан к этому отношения не имеет. Он из древнерусского дъщанъ от дъска, то есть «дощатый». Памятники XV—XVI веков ещё пишут тшанъ и тчанъ, а диалекты сохранили щан. Чан — вещь бондарная, из клёпок, родня доске. Фасмер отдельно оговаривает, что татарское çan заимствовано из русского, а не наоборот. Два слова, звучащие почти одинаково и означающие почти то же самое, — а выросли одно из доски, другое из китайской пиалы.

Красная глина и свободная кисть

Экспликация задаёт рамки сразу: Чанаккале был местным центром керамики с конца XVII до первой четверти XX века. Путешественники, добиравшиеся сюда в конце XVII века, уже упоминают здешние изделия.

Посуда делалась для повседневного употребления. Настенных изразцов здесь не выпускали вовсе. Глина грубая, красная, иногда бежеватая. По белому ангобу — роспись свободной кистью под прозрачной глазурью, бесцветной или цветной.

То есть всё ровно наоборот по сравнению с Изником, который работал на дворец по присланным из столицы рисункам. Здесь никто ничего не присылал.

Крупные тарелки, неглубокие миски, кувшины. Мотивы наносились свободно и разнообразно: мечети, киоски, парусники, розетки, листья, клетки, а ещё птицы, рыбы и жирафы. Цвета — зеленоватый, коричнево-оранжевый, грязно-жёлтый, бежевый.

Обратите внимание на жёлтый кувшин в форме кольца, справа. Кютахийский лимонный из позапрошлого поста был привозной модой, подсмотренной у индийских тканей. Здешний жёлтый — свой, грязноватый, земляной, и ему не надо ни на что равняться.

Вот вам и весь список мотивов сразу: розетка в середине, полумесяц вокруг неё, звёзды, веточки по кругу и сетка по борту. Ни сюжета, ни симметрии — что вспомнилось, то и легло.

Город на дне тарелки

Отдельная экспликация посвящена чанаккальской тарелке XIX века, и написана она неожиданно хорошо. Тарелка, говорит музей, вещь одновременно функциональная и повествовательная. Наивная живописная манера местных мастерских соединяет топографию с архитектурой: мечети, мечетки, особняки и элементы природного окружения занимают важное место в коллективной памяти народа. Текучесть красок и простота формы, добавляет музей, подчёркивают провинциальную самобытность этих вещей. И заключает: чанаккальская керамика ценна как этнографический документ, отражающий представления о повседневной жизни и пространстве в провинциальном искусстве османов.

Перевожу на человеческий: горшечник рисовал на тарелке свой город, каким он его видел. Минарет выше, чем в жизни, кипарис тоньше, дом — с одним окном и одной дверью, потому что больше не влезло. Это не топографическая съёмка, это то, что человек держит в голове, когда думает «наш город».

Птицы, рыбы и жираф

В середине — жираф. Не самое ожидаемое животное на дарданелльской тарелке, и музей его честно перечисляет наравне с птицами и рыбами.

По-турецки жираф — zürafa, из арабского زرافة zurāfa. Оттуда же, через итальянское giraffa, пришли и европейские названия, включая наше. Арабское слово, в свою очередь, считается заимствованием из африканских языков: животное приехало в словари вместе с рассказами о себе.

Видел ли горшечник из Чанаккале живого жирафа, можно только догадываться. Кто знает, может, и просто прочёл где-то про африканскую диковинку. А, может, и правда везли жирафа через Дарданеллы, и зрелище это заслужило отдельного сюжета.

Один корабль посреди тарелки

Кораблям в зале отведена своя экспликация, и она стоит того, чтобы пересказать её целиком.

Корабли, которые строили в Чанаккале и окрестностях, ожили на керамических тарелках средствами народного искусства. На изникской керамике XVI века корабли изображались группами — так, чтобы показать мощь османского флота. А в XVII—XVIII веках рисуют, как правило, один корабль. Плывёт он обычно влево и помещается в самом центре тарелки.

Дальше музей перечисляет типы судов, и вот тут начинается филология. На тарелках часто встречаются военные корабли с бортами в шахматную клетку — узор, изображающий ряды пушечных портов. Встречаются kalyon, галеоны. И встречаются çektiri — гребные суда, нарисованные под парусником простыми линиями и без единой фигурки на борту. Эти изображения, заключает экспликация, важны тем, что показывают разнообразие типов кораблей.

Шахматная клетка по-турецки — satranç tahtası, «шахматная доска». А satranç проделало путь с востока на запад, не меняя значения.

Начинается всё с санскритского चतुरङ्ग cáturaṅga: cátur «четыре» плюс aṅgam «часть, член» — «четырёхчастное». Так называлось войско из четырёх родов: пехота, конница, слоны, колесницы. Из санскрита слово перешло в среднеперсидский как čatrang, оттуда в арабский как شطرنج šaṭranc, а из арабского — в турецкий. Игра, названная по устройству армии, проехала через Персию и арабский мир, стала в турецком словом для клетчатого узора — и этим узором чанаккальский горшечник нарисовал борт военного корабля. Круг замкнулся: армия вернулась в армию, побывав по дороге настольной игрой.

Kalyon тоже приехал издалека: из венецианского galión или испанского galeón, а те — из среднегреческого γαλέα «галера», которое восходит к древнегреческому γαλεός. Γαλεός — это акула или морской окунь. Корабль назван по рыбе, и на чанаккальских тарелках он плавает бок о бок с настоящими.

Зелёная миска

А вот эту я долго разглядывал. Сначала кажется, что сюжета нет вовсе: несколько мазков по зелёной глазури, зубчики по борту, и всё. Потом глаз собирает картинку — и это опять корабль. Внизу длинная горизонталь корпуса, от неё вверх и вправо косые штрихи снастей, справа клетчатый прямоугольник паруса, и всё это завалено на левый борт, потому что корабль на чанаккальской тарелке, как нас только что научила экспликация, плывёт налево.

Только рисовать его уже никто не старался. Между тарелкой с шахматными пушечными портами и этой миской — век копирования одного и того же сюжета, и к концу от него остался жест: рука сама знает, куда вести кисть. Музей датирует вещь второй половиной XIX века — тем самым поздним периодом, про который экспликация честно пишет «формы грубые, качество низкое».

Я бы поспорил. Подробный корабль с портами и якорями — ремесло. А вот это уже почти живопись, пусть и не нарочно: корабль, доведённый до нескольких мазков и всё ещё узнаваемый. Абстракционизм, до которого оставалось полвека, тут получился случайно и по бедности.

Когда всё пошло вразнос

Со второй половины XIX века начинается поздний период, и экспликация описывает его с той же прямотой, с какой в прошлый раз описывала конец Изника: формы грубые, качество низкое.

Зато ассортимент — на любой вкус. Мангалы для барбекю, подсвечники, кальяны, фляги, вазы, фигурки людей и животных, сосуды со стилизованными птичьими или лошадиными головами и крылатыми шеями. Розеточные венки лепили отдельно и накладывали поверх — техника, которую музей называет по-французски barbutin от barboter «плескаться, месить грязь». Делали и кувшины с кольцевым туловом — тот самый жёлтый из первой витрины.

Отдельная экспликация про кувшины объясняет, что тут произошло. Эти сосуды — примеры особого производства конца XIX века, где народное искусство переплелось с европейским барокко. Декор на тулове даёт не только зрительное, но и осязательное богатство: толстый слой глазури увеличивает объём налепов. Вещь, говорит музей, — удачный пример того, как местное ремесло, обогащённое европейскими влияниями, пыталось внести эстетику в повседневную жизнь народа через юмор, символику и орнамент.

Юмор в музейной экспликации — редкость, а тут он назван прямым текстом и по делу. Посмотрите на коня. Это не благородный скакун и не геральдический грифон, это конь, которому в целом всё равно. Музей в том же зале замечает, что в поздней чанаккальской керамике наблюдается «преувеличенное понимание формы и скульптурный подход».

Сувенир на каминной полке

А для кого, собственно, лепили этих коней с крыльями?

Чанаккале стоит на проливе, мимо не пройти. С середины XIX века здешние вещи начали покупать иностранцы — не для хозяйства, а на память: пароход стоит у берега, в лавке продают что-то немыслимое и дешёвое. Османская повседневная посуда превратилась в дорожный сувенир, а сувенир — в музейный экспонат: чанаккальская керамика попала в парижский Музей фарфора в Севре, лондонский Музей Виктории и Альберта, афинский Музей Бенаки. В XX веке мода на неё сошла на нет, и собирали её уже частные коллекционеры — сегодня лучшие собрания носят их имена.

Отсюда и парадокс всего зала. Ранние тарелки, которые музей хвалит, делались для еды и потому бились. А поздние, про которые экспликация пишет «грубые формы, низкое качество», делались на продажу проезжим — их не использовали, а ставили на полку, и именно они дожили до витрины в целости. Одни сгубило качество, другие спасла бесполезность.

Традиция продолжается

Экспликация заканчивается фразой, которой не было у Изника: керамическая традиция в этих краях продолжается до сих пор.

И это, пожалуй, главное, что уносишь из зала. Изник делал лучшее в империи и умер. Кютахья делала для всех и выжила. Чанаккале делал грубо, весело и для своих — и не просто выжил, а заодно дал имя промысла крепости, проливу и всему, что потом в этом проливе случилось.

Остался ещё один зальчик Изразцового павильона — не с керамикой, а с собственной отделкой самого павильона. О нём в следующий раз.