Пушкинский Эрзурум
Вернёмся в Эрзурум, каким его увидел Пушкин. Точнее — каким он его не увидел. «Путешествіе въ Арзрумъ» мы уже открывали; теперь пройдём с ним по городу.
Начнём с того, что город у него называется Арзрум, и это не поэтическая вольность, а форма, которая ближе к оригиналу, чем наша сегодняшняя. За названием стоит Arz-ı Rum, «земля ромеев»: арабско-персидский изафет, доставшийся туркам вместе с самой землёй, отвоёванной у Византии. Пушкин, разумеется, писал так, как слышал от местных, и слышал точнее, чем последующая русская традиция.
Раевский поехал в город — я отправился с ним; мы въехали в город, представлявший удивительную картину. Турки с плоских кровель своих угрюмо смотрели на нас. Армяне шумно толпились в тесных улицах. Их мальчишки бежали перед нашими лошадьми, крестясь и повторяя: «Християн! Християн!..» […] Улицы города тесны и кривы. Дома довольно высоки. […] Дома в нём каменные, кровли покрыты дёрном, что даёт городу чрезвычайно странный вид, если смотришь на него с высоты.
Тесны и кривы они и сейчас. Вот одна из улочек старого Эрзурума, по которой Пушкин, вероятнее всего, ходил: здесь стояли западные консульства, в том числе русское, позднее советское.
Арзрум славится своею водою. Евфрат течёт в трёх верстах от города. Но фонтанов везде множество. У каждого висит жестяной ковшик на цепи, и добрые мусульмане пьют и не нахвалятся.
Фонтанов и правда множество. Тот, что на снимке, стоит между медресе Якутие и мечетью Лала-паши — то есть ровно между двумя постройками, о которых сказать поэту было решительно нечего.
А дальше начинается самое интересное.
Мечети низки и темны. За городом находится кладбище. Памятники состоят обыкновенно в столбах, убранных каменною чалмою. Гробницы двух или трёх пашей отличаются большей затейливостию, но в них нет ничего изящного: никакого вкусу, никакой мысли… Один путешественник пишет, что изо всех азиатских городов в одном Арзруме нашёл он башенные часы, и те были испорчены.
Разберём по пунктам, потому что почти каждое слово здесь стоит фотографии.
«Мечети низки и темны». Низка и темна, положим, Улу-Джами — ей и полагается: 1179 год, семь нефов, сельджукская строгость, свет входит скупо и точно туда, куда надо. Рядом стоит Лала-паша — османская классика по проекту, приписываемому кругу Синана, с куполом, который «низким» назвать может только человек, твёрдо решивший ничего не разглядывать.
«Гробницы двух или трёх пашей». Это, почти наверняка, Уч-Кюмбетлер — и ни одного паши там нет. Под коническими крышами, в двух шагах от Чифте-Минарели, лежат сельджукские эмиры Салтукиды, хозяева города за шесть с половиной веков до пушкинского визита. Каменная резьба на стенах — орлы, змеи, быки — та самая, которую поэт отказался счесть мыслью.
«Никакого вкусу, никакой мысли». Хочется, конечно, возразить. Но сначала — оправдать.
Пушкин приехал в Эрзурум не смотреть, а воевать, и воевать ему не дали. Он провёл здесь несколько недель, в июне-июле, в разгар эпидемии чумы, при армии, которая только что взяла город и не знала, что с ним делать. Ходил он не по памятникам, а по чужому городу, где на него смотрели с плоских крыш угрюмо, — сам же это и записал. И судил он, как судил образованный европеец 1829 года: всё, что не античность и не Ренессанс, есть азиатская безвкусица по определению. В этом смысле «никакого вкусу» — не приговор Эрзуруму, а очень точный автопортрет эпохи.
«И те были испорчены». Часы, кстати, никуда не делись. Стоят на башне в цитадели, а перед ними — флаги стран Организации экономического сотрудничества, объявившей Эрзурум своей культурной столицей.
Городу, в котором один проезжий не нашёл ни вкуса, ни мысли, понадобилось на реабилитацию менее двух веков. Часы, надо полагать, починили.
