«Это, это озеро у тебя в глазах…»

В глазу. В одном. В другом — янтарь. О чём это я? Не о чём, а о ком — о ванских кошках.

В прошлой заметке я писал о том, как дети становятся в озере Ван блондинами. Раз уж местные коты известны на весь мир своей любовью к купанию — не меньшей, чем местная детвора, хотя за всемирную известность тут отвечает скорее туристическое ведомство, чем сами коты, — велик соблазн объявить и их снежный окрас результатом отбеливания. Но нет. Белизна ванской кошки к соде отношения не имеет: она врождённая, генетическая, обеспеченная доминантным белым геном. Причём ген этот ничего не приносит, а вычитает: он блокирует расселение меланоцитов, и оттого разом получаются и белая шерсть, и голубой глаз — попросту непигментированный, — и нередко глухота, потому что тем же клеткам не досталось и внутреннему уху. У разноглазых кошек глухим оказывается, как правило, ухо со стороны голубого глаза. Не всегда и не у всякой белой кошки, но достаточно часто, чтобы ванские заводчики знали, с какой стороны подходить к котёнку.

Здесь нужна оговорка для педантов, тем более что путаница давно узаконена. Кошка озера, Van kedisi, — это всебелое животное с разными глазами. А порода, зарегистрированная на Западе как Turkish Van, — совсем другое дело: у неё окрашены голова и хвост, и белизна её обеспечена не доминантным белым, а пегостью, геном совершенно иным. Предков её вывезли в 1955 году две англичанки, оказавшиеся в тех краях проездом, и турки по сей день слегка на этот счёт раздражены.

Кроме любви к плаванию, ванские кошки известны своей гетерохромией — разным цветом глаз. Термин греческий: ἕτερος «другой», χρῶμα «цвет». Разноглазие водится и у прочих белых кошек, у ангор и у беспородных белянок, но у ванских оно встречается так часто, что стало приметой породы: у многих один глаз голубой, другой — янтарный.

Янтарь по-турецки — kehribar от персидского kāh-rubā, буквально «соломокрад». Персы заметили то, чему нас учат на уроках физики: если натереть кусок янтаря, к нему начинают липнуть соломинки и всякий сор. Греки же назвали этот камень ἤλεκτρον, и школьные книги возводят его к ἠλέκτωρ «лучезарное солнце». Родство тут и правда есть, но сказать надо честно: происхождение обоих слов в словарях числится неустановленным — Фриск от реконструкции отказывается, Бекес подозревает догреческий субстрат, а из прочих версий предлагались и ἕλκω «тянуть», и ἀλέκω «отвращать». Бесспорно одно: перс описал физику, а в науку вошёл всё-таки грек.

Кстати, ἤλεκτρον — это ещё и электр, сплав золота с серебром: первые в истории монеты лидийцы чеканили буквально из «янтаря». Слово успело побывать и украшением, и деньгами, прежде чем стало элементарной частицей. А новогреческий от собственного слова отказался и называет янтарь κεχριμπάρι — то есть тем самым персидским соломокрадом, вернувшимся домой через турецкий. Греки отдали своё слово физике и взяли взамен персидское.

Отдали при таких обстоятельствах. В 1600 году английский врач Уильям Гилберт — президент Королевской коллегии врачей, который годом позже стал лейб-медиком Елизаветы I (не путать с немецким Гильбертом, что двумя веками позже предложит для калия арабское имя!), — напечатал трактат «О магните», где отделил притяжение магнита от притяжения натёртого камешка и назвал вторую силу по-латыни vis electrica «янтарной». Прилагательное превратил в существительное Томас Браун в 1646 году, а в 1891-м Джордж Джонстон Стоуни, подыскивая имя неделимой порции заряда, потянулся к тому же камню.

Так что мельчайшее, что человечество сумело сосчитать, названо в честь кусочка смолы, названного не то по солнцу, не то неизвестно по чему, — тогда как персы куда разумнее назвали его по привычке что-то притягивать.

В результате у ванской кошки один глаз цвета озера, в котором она плавает, а другой — цвета сияющего солнца. Что, учитывая воздействие обоих этих факторов на масть местного мальчишеского населения, очень символично. Впрочем, ванские котики вряд ли много об этом размышляют — они предпочитают физике и лингвистике корм и ласку.