Пути Господни, как известно, неисповедимы. Вы, кстати, знаете, откуда это крылатое выражение? Конечно, из Библии, а точнее? Послание апостола Павла к Римлянам, глава 11, стих 33:
О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его! (Синодальный перевод, ред. 2000 г.)
«Неисследимы», а не «неисповедимы», однако. А как в церковнославянском? И там не «неисповедимые», а «неисследуемые»:
Ѽ, глꙋбина̀ бога́тства и҆ премꙋ́дрости и҆ ра́зꙋма бж҃їѧ! ꙗ҆́кѡ неиспы́тани сꙋ́дове є҆гѡ̀, и҆ неизслѣ́довани пꙋтїѐ є҆гѡ̀. (Елизаветинская Библия)
Откуда же появились «неисповедимые»? Из плохого перевода. На рубеже XVIII—XIX веков в Германии вышел готический роман Христиана Генриха Шписа, озаглавленный в оригинале Der Zauberspiegel, eine Geschichte der grauen Vorwelt (дословно «Волшебное зеркало, история седой древности»). В русском переводе 1821 года название превратилось в «Очарованное зеркало, или Пути провидения неисповедимы» — видимо, книгоиздатели того времени уже кое-что знали за маркетинг. Красивый оборот про неисповедимые пути не был придуман — Шпис любил ввернуть про «пути Провидения» (нем. die Wege der Vorsehung), а любой знакомый с лютеровским переводом Библии знал из Послания к Римлянам, что Wege — они unerforschlich.
Но unerforschlich — это тоже дословно «неисследуемые». Как же у переводчика получились «неисповедимые»? Похоже, сыграл роль всё тот же маркетинг. «Неисследимый» звучало слишком простецки, слишком понятно. Нужен был яркий церковнославянизм, и «неисповедимый» (т. е. непостижимый, тот, что невозможно узнать) подошёл даже лучше.
Из модного переводного романа бонмо про неисповедимые пути быстро проникло в салоны, а оттуда — в русскую литературу. Так мы и стали повторять друг за другом библейскую фразу, которой вообще-то в Библии и нет.
Из Новгорода в Минск (и обратно)
Впрочем, мы отвлеклись. Вообще-то я хотел вам рассказать совсем не об этом. Насладившись мастерством неглюбских ткачих, я не мог не заглянуть в соседний зал, где меня ждала очередная порция прекрасного — совместная выставка Национального художественного музея РБ и Новгородского музея-заповедника «Пять веков почитания Богоматери: обратная перспектива. XVIII—XIV вв.» И это при том, что на обратном пути из Минска я именно что намеревался заскочить на денёк в Великий Новгород. Совпадение? Не думаю 😜
Для Минска выбор тематики совсем не случаен, ведь сюжет Вознесения Богородицы изображён на гербе города, дарованном городу вместе с магдебургским правом Сигизмундом III Вазой.
В структуре выставки устроители прям накрутили философию с религиеведением, что аж страх берёт:
…показать сокровища белорусской и новгородской иконы в порядке, обратном хронологическому. В рамках выставки «обратная перспектива» раскрывается не столько как философская идея, так полемично и поэтизированно изложенная отцом Павлом Флоренским, сколько как движение против времени, от барочных изысков (и казусов) белорусской и новгородской иконы XVIII века к золотому веку иконописи Руси XIV—XV столетий.
Но в каком бы порядке ни развешивали музейщики экспонаты, от сопоставления и хронологии никуда не деться. И то, что одни привыкли считать «золотым веком», далеко не всегда таковым выглядит для современного зрителя с хорошей насмотренностью искусства разных уголков земного шара. Впрочем, их этот «золотой век» мне особо не интересен. Этого добра во всех ведущих музеях навалом. А вот «изыски и казусы», как выразились кураторы минской выставки, гораздо милее.
Лики против канона: новгородский взгляд
Вот взгляните на новгородские иконы:
Всмотритесь в их лица (или, как принято говорить про иконы, «лики»). Если правая, самая древняя из икон, ещё несёт черты византийского происхождения, на средней черты лиц уже позволяют увидеть в них что-то знакомое («кого-то он мне напоминает…»), а на левой они уже совершенно очеловечены и вызывают не только священный трепет у верующих, но и понимание гуманистической стороны земной жизни Христа. Как писал тот же Флоренский, чистое религиозное мировоззрение постепенно перерождается в полутеатральную мистерию, где сакральный образ становится лишь предлогом для разговора о человеке и природе.
Беларуский контекст: эмпатия превыше канона
А вот иконы беларуские:
Греческие и церковнославянские надписи позволяют предположить, что беларуские иконы писались для православных или униатских церквей, но изобразительный язык у них совсем другой — западный. Сохраняя классические иконописные интерьеры, пейзажи, позы и облачения, беларуские иконописцы изображают в них живые лица. Мастерство творцов может сильно различаться, но ни у кого из них не отнять главного — эмпатической силы изображения. Мы не просто созерцаем их героев — мы разглядываем их черты, чувствуем их эмоции и сопереживаем им.
В получившемся сопоставлении нет дихотомии, нет противопоставления, нет чёрного и белого, верного и неверного. Есть историко-географическая ретроспектива иконописного сюжета — сюжета, который нас объединяет и заставляет музей стать не просто холодным хранилищем древностей, а пространством живого диалога.
Ваш комментарий будет первым