Memento mori, Максим

К прощанию с уходящим годом («Помер Максим, да и … с ним») я приготовил вам небольшую подборку древнеримских экспонатов из прохладного полуподвала тунисского Музея Бардо. На этот раз обойдемся без хрестоматийных мозаик: поговорим о карфагенских мраморных саркофагах, вотивных рельефах и надгробной скульптуре I—III веков нашей эры.

Римская Африка обладала удивительным вкусом к погребальной пластике. В то время как мастера столичной школы в Риме резали стандартизированные сюжеты, местные провинциальные каменотесы порой добавляли в канонические мифологические мотивы своеобразный, наивный и почти осязаемый шарм.

Обложкой статьи стал вотивный барельеф из Утики (III четверть II века н. э.), преподнесённый неким Венустусом. Он изображает жертвенную свинью — животное, традиционно священное для мистерий Цереры (богини плодородия и земледелия). Обратите внимание на детали: свинья увенчана лавровым венком, а на её спине вырезан сложный ритуальный орнамент. Для римского аграрного культового обихода это чистая поэзия крови, урожая и благодарности подземным божествам. Древняя земля Туниса веками кормила Рим, и местные культы Цереры процветали с невероятной силой, вплетаясь в римский пантеон.

Изобилие земли, воплощённое аллегориями четырёх сезонов, отражает и карфагенский саркофаг молодого человека конца III века. Интересная деталь: в руках фигуры усопшего в центре композиции — свиток, символизирующий его образованность.

Взгляните ещё на триаду саркофагов:

• Верхний снова изображает сезоны, но в центре не изображение усопшего, а три грации. Он был создан в Риме ок. 300 г. н. э. и позднее использовался в баптистерии раннехристианской церкви в Уэд-Рмель, современное Марокко.
• Средний украшен классическими волнистыми желобками-стригилями, фланкирующими центральную архитектурную нишу-дверь в загробный мир, по сторонам от которой стоят фигурки усопших супругов (первая половина III века н. э., из окрестностей Курубиса — современной Корбы).
• Нижний представляет девять муз — монументальное свидетельство того, как античные провинциалы стремились подчеркнуть образованность и приобщённость к высокой культуре даже на пороге вечности (I четверть III века н. э., Гар-эль-Мельх).

А вот две надгробные стелы. Первая была установлена на могиле некоего Маркуса Лициния Фиделия из Лиона, ровно полжизни —16 лет из прожитых 32 — прослужившего кавалеристом в III Августовом легионе (не позднее 75 г. н. э., Аммедара), и изображает его самого с любимыми конями. Вторая увековечила жрицу Цереры и изображает ритуалы поклонения богине (I в., Мактарис).

Ещё один экспонат — уже не стела, а скульптура, но тоже надгробная — изображает усопшего Гераклом. Поверх хитона на нём надета львиная шкура, чьи лапы завязаны на груди и поясе. В правой руке он держит букетик маков, которые нюхает сидящий у ноги пёс. А последнее изображение на сегодня — снова вотивная стела, но уже не отвечающей за плодородие Церере, а куратору торговли Меркурию.

В этих молчаливых камнях из тунисского полуподвала есть удивительное успокоение. Римская империя давно превратилась в учебники по истории, провинции сменили цивилизации, а запечатленные на мраморе лица легионеров, жриц и безвестных граждан всё так же смотрят на нас сквозь века — напоминая, что стремление оставить после себя след оказывается прочнее любых эпох.