Продолжаем наше путешествие по залам Ванского музея — после бухгалтерских игрушек из Дилькая-хёюка ранней бронзы переходим к следующей главе, среднему бронзовому веку (2000—1400/1300 до н. э.). Здесь ремесло становится искусством, а форма — высказыванием.
Один из главных героев — ритон в виде башмаков. Ритон — это сосуд для возлияний: наливают сверху, выливают снизу, часто в ритуальных целях. Но разве это сосуд? Это шутка! Это поэзия в глине! Чья это пара обуви: божества? шамана? гончара? Мы не знаем, но выглядит весело.
Слово, которое протекает насквозь
Раз уж мы здесь: ритон — от греческого ῥυτόν, а то от ῥέω «течь». По сути «текучка»: сосуд назван не по форме, а по тому, что сквозь него проходит.
И у этого корня обнаруживается родня, которую не сразу посадишь за один стол. Диагнозы ревматизм, катар и диарея — все этимологически «истечения». Оттуда же русская струя и английское stream. И, что нам сейчас всего полезнее, ритм — ῥυθμός, то, что течёт равномерно.
Выходит, сосуд и музыкальный размер — двоюродные братья. Оба названы по тому, что нечто проходит сквозь них, не задерживаясь. Запомните это, потому что в следующем абзаце слово всплывёт само собой.
Геометрия, движение, ритм
Вслед за ритоном — сосуд с расписной то ли змеёй, то ли змееподобной рыбой и орнаментом, напоминающим тканый узор (первое фото). Геометрия, движение, ритм. Сравните с другим сосудом из той же эпохи (третье фото) — сдержанным, почти строгим. На их фоне — лепной, угольно-чёрный красавец на трёх ножках (второе фото), словно вынырнувший из тьмы. Его происхождение, возможно, связано с высокогорными культурами средней бронзы — теми самыми, что оставили по всему нагорью между Курой и Араксом характерную расписную посуду.
Отдел весёлого
Дальше — весёлое. Сосуд в виде птицы с глазами-бусинами. Игрушечная повозка с колёсами и «водительским сиденьем». И целая стайка свистулек в виде птичек.
На свистульках стоит задержаться отдельно, потому что это единственные предметы в зале, которые были задуманы издавать звук, — и до сих пор его издают. Дуньте в четырёхтысячелетнюю глиняную птицу, и она сделает ровно то, чего от неё хотел мастер. Мало о чём ещё в археологическом музее можно сказать, что оно работает.
Подобные артефакты находят по всей Восточной Анатолии, но именно здесь они поражают точностью и грацией. И ведь всё это — та же терракота. Та же обожжённая глина, что и в Дилькае, но как вырос стиль!
Всё это — наследие тех, кого музей называет культурами высокогорий средней бронзы: пастухов, уходивших на летние яйла Грузии, Армении, Азербайджана, северо-западного Ирана и северо-восточной Анатолии. Их керамику так и зовут — араксской расписной, по реке, которую мы поминали в прошлом посте. А хоронили они своих под курганами, и на стенде рядом висят план и разрез одного из них.
Слово «яйла», кстати, вовсе не музейный термин: это живое турецкое слово, те самые летние пастбища, куда скот гоняют и сегодня. Четыре тысячи лет спустя маршрут не изменился.
Мы ещё в бронзовом веке, но уже в мастерской профессионала.
