Топор Нене-хатун

Следующая русско-турецкая война началась через двадцать с небольшим лет после Крымской. И если в середине века националистическая пропаганда лишь делала первые шаги, к его последней четверти она стала силой, способной развязывать войны.

Вслед за «Таймс», завоевавшей международный авторитет репортажами с полей Крымской войны, взошла звезда основанной Диккенсом «Дейли Ньюс», развернувшей кампанию по дискредитации правительства Дизраэли. На страницах газеты появились кровавые репортажи из Болгарии, где добрых христиан резали коварные османские башибузуки.

Слово, кстати, к 1876 году проделало карьеру, которой позавидовал бы иной публицист. Турецкое başıbozuk складывается из baş и bozuk, и соблазнительно прочесть это как «с испорченной головой» — но голова тут не своя, а вышестоящая: baş в значении «начало, начальство, приписка». Башибузук — это тот, у кого нет старшего, боец вне строя и вне подчинения. Официальный словарь современного турецкого языка толкует слово именно так: беспорядочное скопление, штатский, прибившийся к войску; от него же başıbozukluk «башибузучество» — про контору, где никто никому не отвечает.

Термин же был совершенно нейтральным — и оставался таким у себя дома даже тогда, когда в Европе уже отработал своё. Турецко-английский словарь Редхауса (Константинополь, 1890) и турецко-французский словарь Келекяна (там же, 1911) приводят сухое значение bozuk «иррегулярный (о воинских формированиях)»: спустя десятилетия после болгарских репортажей османская лексикография всё ещё описывает род войск. Европейская пресса к этому времени описывала им род зверства. Одно слово, два языка, полное расхождение — и, разумеется, проиграл словарь. Пропаганда умеет не только рассказывать истории. Она переписывает словари.

Интеллигенция в окопах

Под давлением общественности Александр Второй объявил Абдул-Хамиду (тоже Второму) войну. Воодушевлённые пропагандой, россияне массово записывались в добровольцы — движение это началось ещё годом раньше, когда ехали воевать за Сербию, и именно тот, сербский ещё поток описан в «Анне Карениной».

На фронт отправились врачи: Склифосовский — действительно волонтёром, шестидесятишестилетний Пирогов — консультантом Общества Красного Креста, а Боткин — и вовсе по должности, лейб-медиком при государе (полевого материала, впрочем, хватило всем). Туда же поехали первые двадцать пять выпускниц Женских врачебных курсов — первые русские женщины-врачи, и первым их местом работы стал полевой госпиталь. Из литераторов пошли Гаршин и Гиляровский; Тургенев страдал, что уже слишком стар для этого.

А вот Толстой, которого в эту компанию обычно записывают, был единственным крупным голосом против. Роман про барыню и паровоз он дописал к апрелю 1877 года, аккурат к объявлению войны, — и в восьмой части высказался о добровольческом движении так, что Катков печатать её отказался. Финал «Анны Карениной» вышел отдельной книжкой за свой счёт. Когда вся страна в едином порыве, дороже всего обходится не несогласие, а его типографские расходы.

Две стороны одной медали: Шипка и Карс

По уже привычной схеме, сосредоточив основные ударные силы на балканском направлении, Российская империя не забывала и про кавказскую границу, где наступление позволяло оттянуть существенные силы противника. Поэтому в то время, как главнокомандующий, брат императора Николай Николаевич-старший и наследник цесаревич, будущий император Александр III переправлялись через Дунай, держали Шипку, пять месяцев осаждали Плевну и переваливали зимой Балканские горы, чтобы занять Адрианополь (Эдирне), ещё один императорский братец Михаил Николаевич, подавив мятежи в Абхазии, Чечне и Дагестане, наступал на Эрзурум.

Разбив Ахмеда Мухтара-пашу при Деве-Бойну 23 октября (4 ноября), генерал Гейман блокировал город. Взять его не удалось. Карс пал двумя неделями позже, 6 (18) ноября, — и это единственная крепость, которая в ту кампанию досталась русским на Кавказе. Эрзурум устоял, и следующие четыре месяца русская армия простояла под ним в зимнем лагере на Армянском нагорье, что само по себе наказание.

Эрзурумская Жанна д’Арк

Между Деве-Бойну и падением Карса, в ночь с 8 на 9 ноября, Гейман попробовал взять Эрзурум внезапной ночной атакой — осадных лестниц у него не было, на правильную осаду не было ни припасов, ни времени. Часть диспозиции сработала: русские колонны бесшумно вышли к форту Азизие на холме Топдагы — том самом, с которого Пушкин полувеком раньше наблюдал за обстрелом города, — сняли часовых и заняли укрепление. Остальные колонны заблудились, опоздали и подошли не туда.

С минарета мечети Аяз-паши муэдзин вместо утреннего азана прокричал, что Москов вошёл в Азизие.

И тут начинается история, которую в Турции знает каждый школьник. В глухом квартале на окраине сидела молодая женщина, у которой накануне пришёл с фронта тяжелораненый старший брат Хасан и той же ночью умер. Услышав крик с минарета, она оставила дома грудного ребёнка, взяла то, что было в доме, и пошла с толпой на форт. Звали её Нене-хатун.

Горожане — женщины, старики, подростки, с топорами, кирками и охотничьими ружьями — вместе с остатками гарнизона пошли на форт и к утру выбили оттуда русских. Турецкая традиция говорит о двух-трёх тысячах убитых русских; российские источники говорят о восьмистах с лишним убитыми и ранеными, из которых три четверти пришлось на Бакинский полк, и о полутора тысячах потерь с турецкой стороны. Цифры, как водится, расходятся ровно в ту сторону, в какую нужно рассказчику. Нене-хатун нашли без сознания, всё ещё сжимающей своё оружие в окровавленных руках.

Всё, что в этой истории плавает

А теперь посмотрим, что в предыдущих двух абзацах установлено твёрдо. Почти ничего.

Оружие. В одних версиях это ружьё умершего брата, в других — сатыр, мясницкий тесак, который в русских пересказах превращается в топор, а на памятнике становится секирой, какой впору валить деревья.

Ребёнок. То трёхмесячный сын, оставленный в колыбели, то малолетний сын и трёхмесячная дочь.

Возраст. Традиционная дата рождения — 1857 год, и тогда ей двадцать. Эрзурумский историк Мехмет Кючюкугурлу, подняв документы о назначении ей пенсии в 1953 году и записи актов гражданского состояния, получил 1854-й — то есть прожила она сто один год. По другому расчёту из того же прошения выходит 1853-й и двадцать четыре года в ночь штурма. А эрзурумские краеведы в один голос говорят, что умерла она лет восьмидесяти-девяноста, — и из этого следует, что родилась она между 1865 и 1875 годами и в ту ночь была ребёнком.

Имя. Подлинное имя достоверно не известно вовсе. «Нене-хатун» — это не имя, а то, как её называли.

И даже время славы. Первые записанные разговоры с ней относятся к 1937 году, когда в Эрзурум приехал журналист Исмаил Хабиб Севюк; всенародной фигурой она стала в начале пятидесятых. Часть исследователей идёт дальше и утверждает, что героиню в нынешнем виде в основном и сконструировали после 1952 года, когда Турция вступила в НАТО и Эрзурум оказался очень близко к границе альянса с СССР. Версия спорная — но она объясняет и «Мать года», и то, что руку ей приезжал целовать генерал Риджуэй.

То есть перед нами не протокол, а легенда, которая всё ещё оседает. Детали в ней плавают, а образ держится, — и держится он именно потому, что деталей не знает никто.

Бабушка

Об имени, раз уж оно не имя. Nene по-турецки «бабушка», hatun — «госпожа, знатная женщина», древний тюркский титул, заимствованный, по общепринятой версии, из согдийского xwatēn, где он обозначал супругу правителя. Молодую женщину страна называет бабушкой — и делает это титулом, пришедшим в тюркский язык из Средней Азии за тысячу лет до того, как появился Эрзурум, который надо было защищать.

Бабушка тут не случайна. Европейское сравнение с Жанной д’Арк напрашивается само, но турецкая традиция строит Нене-хатун прямо наоборот: не дева в доспехах, а мать. В 1955 году Союз турецких женщин выбрал её «Матерью года» — первой в стране; армия к тому времени уже присвоила ей звание «бабушки Третьей армии». Умерла она 22 мая того же года. Двое её сыновей погибли в Первую мировую. Похоронили её у того самого форта, а рядом поставили памятник — с младенцем за спиной, потому что младенец в этой легенде и есть главное: не воительница, вышедшая на бой, а кормящая мать, оставившая ребёнка дома.

К имени есть и постскриптум. Первые восемь десятков лет своей жизни она прожила без фамилии — как и почти вся страна: фамилий в Османской империи не было, человека определяли по отцу, ремеслу или кварталу. В 1934 году республика приняла закон о фамилиях, обязавший всех обзавестись семейным именем, и Нене-хатун была записана как Кыркгёз. Читается это как «сорок глаз», и читается неверно: göz — не только глаз, но и всякое отверстие или ячейка, пролёт моста, ящик комода, выход родника; kırk же в таких сочетаниях не число, а фольклорное «много», как в сорока разбойниках. Кыркгёз — «сорокапролётный», так по всей Анатолии зовут старые мосты. Женщине без имени и без даты рождения республика выдала фамилию, звучащую как мост.

А теперь вернёмся к ружью, повешенному в начале. Полонский в 1876 году писал о мстительнице-мусульманке, о жажде мщения угнетённых женщин Востока, — и год спустя такая женщина действительно взялась за оружие. Мстила она русским.

Закат эпохи и новые границы

Эрзурум русская армия всё-таки увидела — но вошла в него только в феврале 1878 года, по условиям перемирия, без единого выстрела, и удерживала до Берлинского конгресса. Так что «встали простые турки, и город отстояли» — правда ровно наполовину: отстояли ноябрьской ночью, а отдали и вернули уже в кабинетах.

Для Османской империи война кончилась плохо. Британцы перестали интересоваться её целостностью: торговый путь из Персии через Трабзон обесценился после открытия Суэцкого канала, а после гладстоновской кампании защищать султана стало ещё и неприлично. Французы не отошли от франко-прусской войны и Парижской коммуны. Без чужой поддержки Турция мало что могла противопоставить России.

По Сан-Стефанскому миру Россия получила почти всё, чего хотела; по Берлинскому трактату европейские державы отобрали половину. В сухом остатке: России — южная Бессарабия, Карс, Ардаган и Батум; Эрзурум — обратно султану; Болгария — не независимость, а автономное княжество под сюзеренитетом того же султана и с данью ему же; Босния — под австрийским управлением при формально османском суверенитете; Кипр — британцам, за отдельную конвенцию и без всякой войны.

Обе половинчатости дожили до 1908 года и в один год кончились: Болгария провозгласила независимость, Австро-Венгрия аннексировала Боснию. Между этими двумя событиями — шесть лет до Сараева.